я люблю тебя, софи.
ещё.
скажи это ещё раз.

их притяжение никуда не испаряется, она лишь сильнее тонет _ задыхается _ захлёбывается солёной волной его признания.
сколько она ждала этого? сколько выдерживала его молчание? сколько бы ещё ждала, если бы не попросила?
софи старается не думать, софи впервые пытается не выкручивать все свои проблемы на глобальную сторону конца света.

ведь каждая её проблема сужается к одному человеку —
мориц хитклиф

( его губы на её губах, его взгляд на ней ).
ей ведь хочется раствориться в этом чувстве, в этом удивительно_прекрасном ощущении, когда получает то о чём так долго хотелось. грезилось — мечталось, — софи отвечает на поцелуй сладко, кусающе в ответ, их сражение — битва языкового пламени, которое софи совсем и не собирается никак потушить.

мориц её душит,
не руками, не своими словами,
но собой всецело.

его страдание, его крохотный страх пугливого щенка, — он отталкивает от себя,
пытается отогнать от себя, вытолкнуть из своего окружения.

но софи тянется к нему,
тянется за его губами,
за его руками,
за всем ним.

мориц.

мориц — мориц — мориц.
его имя клеймом на её крохотном хрупком сердце, тот самый ожог от первой выкуренной на двоих сигареты.

почему ты такой?
почему мы с тобой такие?
мы — реверанс смерти — рикошет отбивается в угол, ударяется во все углы, взрываясь порохом.

его губы — это взрыв,
костяная смерть, символизирующая конец одного этапа и переход на следующий.

это катарсис, чёрт побери.
и она загорается крохотной спичкой. загорается маленьким огоньком, вспыхнув в секунду огромнейшим пожаром.

софи прижимается к его яству, к его груди, к его горячему телу,
она всё чувствует.

чувствует каждый миллиметр его кожи,
она знает его душу.

— хитклиф,

на выдохе, когда он уже от неё отстраняется,
отрезается от пуповины и это так неприятно.

так жжёт и стеклом в глаза.

софи щурит глаза, тянет губы в защитной полуулыбке, пытаясь сохранить общее чувство покоя.
пытается найти его взгляд, пытается настроить его глаза, чтобы мориц лишь продолжал смотреть на неё.

никакой острый угол не должен разрушить их двоих.

— ты делаешь мне больно.

и это правда.

самая грубая и такая болезненная, ведь у морица в руках нет ни ножа, ни заряженного ружья.
но он постоянно делает больно.

дикий пёс.
которого она годами пытается приручить. приструнить под свои желания, под свою жизнь. не выпускать, не давать свободы. она хочет лишь так, чтобы по её. она хочет, чтобы он наконец признал в ней свою

хозяйку.

софи смотрит на хитклифа и перестаёт узнавать в нём
своего щенка.

такого строптивого, но смелого,
такого кусачего, но преданного.

её это разрывает на куски.

его возбуждение, его губы, его язык, его глаза,
всё в секунду стало ей ненавистным.

неправильным.
остроугольным.

его стоило ненавидеть. ненавидеть каждую его часть, но софи — его чёртов ангел-хранитель.
ей так хочется, чтобы они были вместе.

браслета-дружбы на их запястьях никогда не было,
никаких клятв в любви до безумия тоже не было.

тогда что было?

она смотрит — смотрит — смотрит
и не понимает, что же хочет разглядеть в его потерянном выражении лица.

то с какой силой она сжимает ладонь на его лице, как её ногти впиваются в кожу впалых щёк,
она сжимает всё сильнее, чтобы сделать как можно более неприятно.

— ты сейчас серьёзно? ты. сейчас. серьёзно?

она отчеканивает каждое слово, делает эти грубые, совсем несвойственные для неё, паузы.
женская обида куда горячее человеческой злости.

то как слезинки собираются в уголках глаз,
то как пальцы подрагивают.

а на улице всё становится смурней, асфальтовые облака закрывают часть небосвода.

— да пошёл ты к чёрту.

софи уже хочет отойти, сбежать самой впервые, но дёргается от громкого раската грома.